Из позавчера и послезавтра (Вторая часть
Из позавчера и послезавтра (Вторая часть)
Это — дьявольская обуза, от которой стоит избавиться. Но это — и моя миссия. Она тяжела. Поставьте-ка себя на мое место! Я принимаю решение отнюдь не с легким сердцем. Но, быть может, это станет моей самой главной заслугой перед Францией. Годы идут. Времени для ожидания нет. А я не вечен...»
Произнеся публично слова «самоопределение Алжира» (это было еще в сентябре 1959 года), де Голль пошел ва-банк. Правые, с помощью которых он пришел к власти, стали отворачиваться от него, левые отнюдь не спешили с поддержкой. Но, несмотря ни на что, он довел свое дело до конца. В 1962 году были подписаны Эвианские соглашения об окончании войны. Алжир получил независимость.
Теперь президент мог приступить к реализации своей политики «величия Франции». Прежде всего он решил добиваться реорганизации НАТО, дабы во главе альянса стала «тройка равных с мировой ответственностью» — США, Англия и Франция. Эту идею он выдвинул еще в июне 1961 года, когда в Париж прибыл Джон Кеннеди.
Новый хозяин Белого дома не понравился де Голлю. Сам генерал полушутя-полусерьезно называл себя «человеком позавчерашнего и послезавтрашнего дня». По сравнению с Кеннеди он и впрямь имел за плечами колоссальный политический военный опыт. Чем мог поразить заокеанский гость — молодостью, открытым загорелым лицом, широченной американской улыбкой? Де Голль обладал поразительным даром предвидения. Ему тогда совсем не понравилась и красавица, от которой сходил с ума не только ее супруг, но и весь мир. «Мадам Кеннеди? — переспросил он, беседуя со своим другом писателем Андре Мальро. — Знаете, она закончит свою жизнь на яхте какого-нибудь нефтяного короля».
К слову, Шарль де Голль отнюдь не был сухарем и тем более — женоненавистником. Да, он прожил всю жизнь в браке с одной женщиной — Ивонной Вандру, которую вся Франция называла «тетушкой Ивонной». Но он был француз и к тому же военный. Так что в женской красоте знал толк. Хотя вольностей и не любил. Так, министры его правительства получали строгий нагоняй, если их супруги рисковали появляться на официальных завтраках в Елисейском дворце без шляп. А с другой стороны... На первый при де Голле прием в том же дворце одна из приглашенных прибыла не в вечернем платье, что было бы само собой разумеющимся, а в опереточном гусарском мундире с позументами, да еще в брюках. Президент склонился к Мальро и прошептал: «Шик! Военная косточка!». Гусаром была одета Брижитт Бардо.
Впрочем, и в чистой политике он был смел на решения и остер на язык, чем нажил себе немало врагов, прежде всего — за океаном. Его выход из НАТО был не местью Джону Кеннеди, отказавшемуся от реформы альянса, но камнем в строительство как «великой Франции», так и единой Европы, которую де Голль определял в границах «от Атлантики до Урала». Выражая твердую солидарность с США во время Кубинского кризиса 1962 года, а также разразившегося двумя годами раньше Берлинского кризиса, французский президент тем не менее ставил обе великие державы на одну доску за их общую вину в развязывании «холодной войны» и порою даже выражал больше симпатий к нашей стране, которую всегда называл Россией, а не СССР. В его высказываниях была заметна очарованность «вечной Россией» — «скованной страданиями и тиранией, но пылающей национальными чаяниями», «могучей и стремящейся к миру». Первая оценка относится к 1944 году, когда де Голль посетил Москву и подписал договор с Советским Союзом. Он предложил тогда Сталину «новый послевоенный европейский порядок на трех уровнях: франко-советский договор, пакт между Францией и Великобританией и будущий альянс Объединенных Наций, увенчанный Америкой». Сталин, разумеется, это отверг, но милостиво изрек: «Люблю иметь дело с человеком, который знает чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими».
Второе высказывание насчет России было сделано в 1966 году, когда де Голль встречался в Москве уже с Брежневым и Косыгиным. Тогда помощник президента Андре Фонтэн так разъяснил позицию де Голля: «Когда глава государства говорит о Европе от Атлантики до Урала, он выражает суть своей постоянной мысли о том, что Европа должна принадлежать европейцам, в число которых, на его взгляд, входят и русские, коммунисты они или нет. Американцы, по всей очевидности, европейцами не являются. Европа, о которой идет речь, может возникнуть в результате сотрудничества прежде всего трех ее главных членов — Франции, России и Германии. Когда такой результат будет достигнут, исчезнет всякий смысл американского присутствия по эту сторону Атлантики. Только после этого можно будет посмотреть, есть ли тут место и для Англии».
Последнее замечание характерно. С 9 июня 1940 года, когда никому не известный в Англии французский генерал постучался к премьеру Уин-стону Черчиллю в дом № 10 по Даунинг-стрит и почти ультимативно потребовал военной помощи, их отношения напоминали кардиограмму сердечника. «Ваш Лотарингский крест (символ деголлевской организации «Свободная Франция». — Прим. авт.) — для меня слишком тяжелая ноша», — бурчал сэр Уинстон. После войны своих соседей по ту сторону Ла-Манша де Голль осторожно, но упорно отодвигал от Европы. После переговоров с • британским премьером Гарольдом Макмилланом он заявил: «Этот бедняга, с которым я ни о чем не мог договориться, имел такой печальный и побитый вид, что мне захотелось положить ему руку на плечо и сказать словами Эдит Пиаф: "Не плачьте, милорд!"...» Разногласия особо обострились в 1963-м при вхождении Великобритании в Общий рынок — генерал де Голль тогда отрезал: «Англия — остров, и этим все сказано!».
А вот с суровым канцлером ФРГ Конрадом Аденауэром он сумел найти общий язык. В том же 1963 году после подписания межгосударственного договора Франции и Германии Де Голль сказал: «Наш договор — не Роза и даже не розовый куст, а розарий. И он существует, пока садовник этого хочет».
В 1965 году де Голль, которому Уже было 75 лет, долго не решался вновь баллотироваться на президентских выборах. Но его уломали — и старик преобразился. Он отбрил даже умнейшего и ядовитейшего социалиста Франсуа Миттерана: «Вот вы все болтаете про государственный переворот в 1958-м. А где оно было тогда, это государство? Власть надо было не захватывать, а подбирать с земли!». Он выиграл те выборы. Правда, во втором туре. Правда, под аккомпанемент недовольного ропота, на который мудрый президент реагировал ворчливо и неосторожно: «Французы только и знают, что потреблять. Бифштекс с жареной картошкой — это хорошо, автомобиль — удобно, но не это определяет устремление нации».
А в мае 1968-го Франция содрогнулась. В стране вспыхнул небывалый бунт молодежи. «Я не понимаю, что надо сделать, но не с целью взять в руки этот народ, а для того, чтобы он сам взял себя в руки», — растерянно говорил де Голль Пейрефиту. Потом все как будто утихло, но президент уже не мог обрести душевного равновесия. Как за соломинку, ухватился он за референдум, который, по сути, ставил перед народом вопрос о доверии президенту. Ответ был отрицательным. И в ночь на 28 апреля 1969 года агентство Франс Пресс распространило заявление: «Я прекращаю исполнение своих обязанностей президента республики». А Пейрефиту он сказал: «В мае меня ранили, а теперь прикончили».
Оскорбленный Шарль де Голль навсегда скрылся в любимом Коломбо, занявшись писанием мемуаров. В его последний день, 9 ноября 1970-го, на столе остался листок со словами: «Я смотрю, как ночь окутывает природу. А потом, разглядывая звезды, проникаюсь мыслью о ничтожности всего сущего».